Охота на медведей в Сибири с лайками

 

В ноябре 1897 года приходит ко мне крестьянин-промышленник, предлагая берлогу. Я покупаю ее за 25 рублей. Уговорились ехать через два дня. От города Томска до берлоги около 60 верст.

На другой день встречаю в губернском правлении архитектора С. В.Хомича – отличного стрелка, который несколько раз просил меня пригласить его на медвежью охоту. Говорю ему: «Найдена берлога в Петуховской тайге, хотите – пойдемте?» Он заявляет, что и ему предлагал берлогу в Петуховской тайге Леонтий Попов – мужик плутоватый, хотя ловкий и дельный окладчик. Я замечаю: «Мне не Попов, а Петр продал берлогу».

Оказалось, берлога одна и та же. Условились ехать по железной дороге до станции Басандайка, в 35 верстах от Томска, а там на лошадях 20 верст до пасеки Леонтия Попова и от пасеки до берлоги около пяти верст тайгой, но кто их мерил!

На упомянутую охоту я хотел взять своих собак, но бывший тогда губернатором в Томске А. А.Ломачевский просил взять приведенных ему из Нарымской и Васьюганской тайги кобелей лаек. Один – Белка, весь белый, настоящая остяцкая лайка: голова волчья с широким лбом, прекрасным черным нюхом, большими карими глазами; уши стоят, как у лисицы, крутое ребро; большие развитые черные мяса; грудь широкая; передние ноги прямые и лапа комочком. Прекрасная псовина, хвост штопором и щеки кончаются как бы жабо маркиза времен Людовика XIV. Одним словом, собака красивая, крепкая, породистая. Другой – кличка Юргас, светло-палевый, очень хорошо сложен, полегче первого, хотя живее; псовина глаже; росту выше и куцый, т. е. без хвоста, от природы или отрублен – не умею сказать.

С. В.Хомич тоже желал взять губернаторских собак, я, разумеется, ничего не имел против, но заявил, что хотя я своих собак не возьму (обязательно с другими грызню устроят), а все-таки стрелять медведя будем «на выпуск», что здесь охотниками мало практикуется, полагаю, за неимением зверовых собак.

Как-то раз члены Томского Общества правильной охоты брали на берлогу ублюдков гончих собак; медвежонка из берлоги выпустили, собак спустили, но они видят – не зайка, другим пахнет, и благополучно назад. Так зверенок и ушел.

Не могу понять удовольствия стрелять медведя в берлоге и без собак.

То ли дело, как он рюхнет, рюхнет да вылетит, разъяренный, на волю, и встретят его лихие псы да начнут вскруживать, давая хватки со всех сторон. Не знаешь, на которую собаку радоваться, а он-то ярится, кидается, пышкает, а кончит тем, что сядет. Тогда его как хочешь, так на мушку и возьмешь. Впрочем, это дело вкуса, а вкусы бывают разные, да и собаки тоже.

Итак, уговорились съехаться к К. И.Иваницкому (знаменитому стрелку, лучшего я не видывал), который живет по пути к вокзалу, a мне прислали губернаторских собак, которых я отправил на лошади прямо к Леонтию Попову на пасеку.

Съехались, уговорились, отлично поужинали у хлебосольного хозяина К. И.Иваницкого и поехали на вокзал. Надо заметить, что это был первый платный поезд, вышедший из г. Томска по Томской ветви среднесибирской железной дороги. Все ново, чисто, блестит и горит. Берем билеты I класса, садимся и едем. Но, увы! Недолго продолжался наш путь. Мороз и вьюга страшная. В нашем вагоне замерзла труба парового отопления, затем лопнула. Холод стал невообразимый. Хорошо, что с нами был солидный запас согревательного эликсира и достаточное количество шуб и дох, а то беда бы.

Наконец занос, путь замело, и поезд стал. Времени прошло много, пока откапывали локомотив, расчищали путь и пришел вспомогательный локомотив, наладили трубы. Мы же все «грелись».

Кое-как наконец тронулись и дотащились до станции Басандайка; затем нас провезли до 27-й версты (от станции Тайга), где, приостановив поезд, нас спустили, так что на лошадях довелось ехать до пасеки Попова всего 3 версты, куда и добрались благополучно.

Бросили жребий, кому первому стрелять медведя. Досталось мне. Мною в то время было убито 36 медведей, не считая молодых. А Хомич ни разу не видал медведя на воле, и потому я предложил бросить жребий между ним и К. И.Иваницким – достался первый выстрел Хомичу. Время терять нечего, надо скорее ехать. Вышли из теплой избы на мороз, разместились свободно в розвальни и поехали по тайге.

Дороги никакой, тащились шагом целиной. Плывем по тайге. Кроме старого, голого леса на белом фоне снега ничего; картина однообразная. Вдруг Леонтий Попов, сидевший со мной, говорит, что саженей сотню придется идти пешком, а здесь надо оставить лошадей. Остановились, скинули дохи, приготовили ружья и пошли пешком, все в шубах. Я же шубы для зимних охот не признаю и пошел, как всегда, в одной холщовой рубахе, надетой на драповый охотничий пиджак. Собак вели на сворах.

Подойдя к берлоге на расстояние 20 шагов, я пошел с Леонтием Поповым осмотреть берлогу; Хомич же с Иваницким остановились оправиться и вздохнуть от ходьбы по снегу в шубах и без лыж. Подхожу к берлоге; ее положительно незаметно: возле болота на «покате» маленькое отверстие. Заломов не видать, выгреба тоже. Я в трех шагах от берлоги указываю знаменитым лайкам хайло, но ни та, ни другая зверя не причуивают. Тогда я подошел к самой берлоге и начинаю натравлять собак, но собаки – ноль внимания. Досадно, зло берет. Кричу товарищам: «Берлога пустая». Те подходят ближе, а Леонтий божится: «Тут зверь, своими глазами видал, как ложился, и все время стерег». Смотрю, Белка свернулся клубочком на выгребе – спать собрался. Я бросил в хайло комочек снега – ни звука. Леонтий кидает рукавицу, и – о, удивление! – медведь рюхнул и, повернувшись, показал мне свою голову. Тогда Юргас стал лаять, но в берлогу не полез, Белка же спокойно спал на выгребе, т. е. в 3-х аршинах от лежащего и до того времени спавшего медведя. Меня привело это в изумление и вызвало неудержимый хохот. Вот так чистокровные сибирские остяцкие лайки! Все подошли ближе, смотрим и любуемся этой невиданной картиной: одна собака полает, отойдет, затем опять полает на смирно лежащего в берлоге медведя, а другая спит.

Если раз медведь осенью не выскочил из берлоги тотчас, как услышал собак или охотников, то он не вылезет без особых приглашений; это я давно узнал собственным опытом, а потому предложил сбегать за фотографическим аппаратом, принадлежащим К. И.Иваницкому, оставленному на подводах. Посланный возвратился через 15–20 минут; медведь лежал в берлоге, изредка порюхивая, собака Белка не покидала своего покойного ложа, т. е. выгреба в 3-х аршинах от медведя, а другая – Юргас – подбегала к берлоге, лаяла, но чтобы лезть в нее, будить медведя, и не думала. К. И.Иваницкий уставил фотографический аппарат и сделал снимок с сибирской зверовой лайки, очень породистой собаки, спящей в 3-х аршинах от медведя, находящегося в берлоге.

Охотники много увлекаются в ущерб правде. Согласен, что подобный рассказ неправдоподобен не только для неохотника, но и у зверового охотника явится сомнение, недоверие к подобному факту. Мне очень жаль, что описанный мною снимок не попал на страницы уважаемого охотничьего журнала «Природа и Охота», хотя он сохраняется у К. И.Иваницкого.

Снявши фотографию, надо было кончать охоту, т. е. убить медведя, а для этого следовало ему выйти на свет Божий, чего Мишка не желал, чувствуя свои последние минуты существования на земле.

Собаки абсолютно негодные, в берлогу не лезут: одна лежа стережет, другая побрехивает, и то с перерывом. Нечего делать, надо своими средствами самим выгонять зверя!

В этом случае сибиряки прибегают к самому примитивному средству: срубают лесину в руку толщиною, очищают от сучков; образуется жердь длиною аршин в 10–12, которую опускают, засовывают в берлогу и начинают ею манипулировать так, чтобы концом попасть, ткнуть в лежащего медведя. В данном случае иначе нельзя было выжить из берлоги медведя.

Только один из окладчиков, Ермолай, засунул жердь в берлогу, как медведь, рявкнув, схватил за конец жерди зубами и откусил кусок. Ермолай живо выдернул жердь назад, рассчитывая, что медведь тотчас вылезет из берлоги на волю, но не тут-то было: Миша опять залег, и после неоднократно повторенных подобных приемов медведь полез из берлоги, и как только показал голову, начав поводить маленькими, умными глазами на пришедших и непрошеных гостей, жадно ожидавших его появления, выстрел грянул. Хомич положил медведя наповал, попав в правый висок, не дав ему даже выскочить всему на волю, а не только подняться на задние лапы или броситься наутек. А в этот момент хороший выстрел – куда эффектнее.

Выстрел был смертельный, медведь как вылез до холки, так и остался в том положении: слышен был один предсмертный хрип. Гляжу, Белка все лежит на выгребе. Меня до того взбесила непробудная лень или идиотизм собаки, что я схватил ее одной рукой за шиворот, другой за спину и бросил ее на умирающего зверя.

И что же? Белка завяз в глубокой шерсти медведя, голову сбочил и остался сидеть, благо тепло и мягко. Вот так чистокровная лайка, думаю себе!

Затем медведь был вытащен из берлоги, тогда Юргаска стал хватать за ноги погибшего богатыря сибирской тайги. Медведь был небольшой, пудов на шесть; около одиннадцати четвертей шкура, черная, с хорошей густой шерстью.

Начали поздравлять С. В.Хомича «с удачной охотой», «отличным выстрелом», «первым убитым медведем» и проч. Но эта охота С. В. кажется, не понравилась: это был его первый и пока последний медведь.

Приезжает ко мне на другой день С. В.Хомич поглядеть снятую шкуру с убитого им медведя и рассказывает, что отправилась компания в деревню Губино (в 30 верстах от г. Томска) на берлогу; но до нее не доехали, хотя прибыли в Губино с вечера. Наутро, встав и закусив, сообразили, что в понедельник лекции в университете, а до берлоги ехать 15 верст, в один день не оборотишь и проч. и проч.; одним словом, несмотря на приглашение окладчика, на берлогу не поехали.

Я каждый год ездил близ дер. Губино в болото Пуховое искать зверя с собаками. Болото лесное, моховое, кочковатое, поросшее мелким киргизником (по-сибирски: чахлюй, сосняк, растущий в моховых болотах), кое-где есть бугры, громадные кочки. Это любимое место для лежки медведя, который делает берлогу большею частью под кочками, т. е. выворотками старых деревьев, сломленных бурей, или разрывает для того кочки. Полагаю, подобные места медведь любит как самые удобные для скрадывания своего следа, да и нога человеческая туда не проникает, так как кроме Мишки там никто не живет.

Услыхал я, что ездили в Губино, следовательно, берлога должна быть в Пуховом, между деревнями Борки и Губино; в Борках же есть единственный около Томска хороший зверовщик Сваровский; много медведей побил Сваровский и не раз был в лапах, да все собаки-товарищи, а не люди спасали его. Досадно стало, что огласили зверя, а не убили; и я несколько раз собирался ехать туда, да все что-либо отвлекало.

Разумеется, думаю, Сваровский пойдет искать и найдет зверя с собаками. Каков же был мой восторг, когда после отъезда Хомича приходит ко мне Сваровский и поздравляет меня «с удачной охотой». Ему говорили на базаре, что я убил зверя в Петуховской тайге.

Не я, говорю, убил медведя, а охота была действительно потешная, и рассказываю ему про губернаторских собак и удачный выстрел Хомича в висок. Посмеялись, подивились. Гаврило Сваровский и говорит: «А я к вам по делу: у вас собаки добрые, да и мои за себя постоят: пойдемте в Пуховое, может, Бог и посчастливит, а я «поголу» видал следья, зверища драла мох, в одном же месте кору спущала с пихты».

Медведь, ложась в берлогу, как известно, первоначально отъедается, и чем жирнее медведь, тем он делает себе комфортабельнее берлогу, т. е. мягче, удобнее, вот для чего он ломает себе сучья хвои, т. е. ели и более пихты, так как последняя нежнее; для этого он лазит на дерево, но прежде, пробуя или сердясь, когтями царапает дерево, сдирает кору. Это один из лучших признаков близости берлоги, когда ищешь зверя с собаками по чернотропу. Затем он дерет мох, и все это таскает в берлогу: сучья кладет вниз, сверху стелет мох. Иногда же кладет один мох и «ветошь», т. е. старую сухую траву. Бывает, что ложится без постели, но это зверь молодой или нечаянно выгнанный из берлоги.

– Слышал я, – продолжает Гаврило, – что губинские ребята натыкались на зверюгу, да у них собаки нет, идти некому, вот я и заехал к вам, а вы только что с охоты приехали, поди, пристали, умаялись, а теперь хорошо бы собакам рыскать.

Я с радостью соглашаюсь, и через два часа идем по реке Томи льдом, более 45 верст, а там берлога верстах в 15.

Приехали в деревню Борки ночью, выкормили собак, сами закусили, немного заснули, а в 4 часа утра встали, напились чаю и в 5 часов вышли из этой деревни. Она стоит на притоке реки Оби и вся окружена сосновым бором, почему и получила свое название.

Начало светать, когда мы отпустили подвозивших нас лошадей в деревню и пошли пешком. Идем могучим лесом. До Пухового осталось верст 7. Собаки мои рвутся на сворках, имея поползновение пока что подраться с псами Сваровского.

Погода тихая, теплая; снег молодой нежно покрывает землю, сучья, стволы упавших деревьев, по которым печатается след белки; местами видны на снегу своеобразные прыжки колонка (походит на хорька, но желтый), искавшего себе ночью добычу – мышку или птичку; кое-где дорожку сделает рябчик, вспорхнет на лесинку, вытянет шею и удивленно смотрит, поднявши кокетливо свой хохолок, на неожиданных ранних путников.

Я, разумеется, не стрелял, опасаясь взбудить не облежавшегося медведя громким выстрелом на заре; стронешь медведя, и он может уйти, тогда его вторично не догонишь, что со мной и было раз и о чем, быть может, я расскажу, когда выберу время.

Но вот восток побагровел, стало светать, и все покрылось чудным пурпуром лучей восходящего зимнего солнца. Что за чудный пейзаж представляет могучая сибирская тайга, покрытая тонким слоем снега, освещенная первыми лучами зимнего солнца.

Жаль, что я не умею описать эту чудную картину, хотя наслаждаться и любоваться ею приходилось много раз. Невольно остановишься и смотришь радугу цветов, переливающихся в одном громадном стереоскопе. Боже, какая игра красок! Тут изумруды, сапфиры, бриллианты, топазы и лапис лазури. Да и какими драгоценностями не переливаются лучи восхода, отражаясь и преломляясь в простых снежных кристаллах, оставшихся между крупной хвоей кедра или сосен. Такой картины и сам талантливейший профессор Клевер, на что мастер писать снег, не воспроизвел на полотне.

Но сосновый бор стал редеть, местность пошла под уклон, до болота Пухового осталось около 2-х верст. Не доходя до него, потянулись высокие узкие гривы с буреломником, излюбленным местом медведя для зимней лежки, по которым и надо «шарить», т. е. искать зверя.

Мы остановились, переправились, зарядили ружья – я своего старика Lecler’a, двухствольную 10-го калибра. Пуля – заполуваленный жеребий – весу 20 золотников, а пороху кладу полную медную гильзу 16-го калибра для центрального ружья. Разумеется, описание подобного заряда вызовет у европейских интеллигентных медвежатников ироническую улыбку, пожалуй, недоверие, но томские охотники почти все знают мое ружье, а равно слыхали, а которые и видали – и не слыхали, чтобы у меня ушел медведь раненый или был бы убит не первым выстрелом.

Боже меня упаси говорить что-нибудь против нынешних экспрессных штуцеров или пуль князя Ширинского-Шихматова. Хороши также изобретенные г. Бернгардтом, собственником оружейного магазина И. И.Шенбрунера в Москве, пули для стрельбы из стволов чок: я испытал действие таких зарядов в стрельбе по зверю весной 1901 года; действие их страшное, разрушение поразительное, да и зарядить централку гораздо скорее, чем моего старика – шомпольное ружье, но, что хотите, привычка надеяться на старика.

Я выписал себе было трехстволку. Третий ствол – нарезной, калибра берданки казенного образца, а из гладких 12-го калибра. Стреляю зарядом Zevello. Там в медной, латунной гильзе помещены винтообразно проволоки, соответствующие углублениям на пуле и долженствующие сообщать ей вращательное движение. Так, по крайней мере, предполагается и рассчитывается. И что же? Я два раза стрелял такими зарядами: раз лончака, выскочившего из берлоги вслед за медведицей (убитой из шомпольного), а другой – пестуна. Последнего – случайно, так как охотился в августе с собаками за глухарями и они наткнулись на зверя и загнали его на лесину. Обоих медведей убил, но не наповал. А с моей старой двухстволкой этого не доводилось.

Но вернемся к нашему рассказу. Пошел я правее со своими собаками, а Гаврило левее, взяв своих. Ходил, ходил я по гривам и коряжнику – ничего нет. Собаки стали отрыскивать далеко. Со мной были два нарымских кобеля (лайки). Соболька – черный с серым подшерстком, как у костромской гончей, хвост крючком; на высоких ногах; собака верткая, легкая, с медведем знакомая. Нарымка – палевый, беззаветной злобы, энергичный боец, и сука Жулька – очень проворная собачка, отлично подлаивала глухарей, искала хорошо белку и колонка, но медведя никогда живого не видала, а тут утянулась за мной, по недосмотру моего егеря в Томске.

Я спустился в болото и стал пересекать его, равняясь с моим спутником и осматривая кочки. Гляжу, блеснула у меня Жулька и собака Сваровского. Вот Жулька вскочила на дыбы, взлайнула как-то не своим визгливым голосом и бросилась вперед; слышу рев медведя, и клуб снега катится на Жульку. Медведь со всех ног несется на собаку, от меня в 40 саженях.

Болото чистое, кочковатое, по нему лишь тонкие, в руку толщиной, чахлые, редко растущие сосенки.

Собачонка – тягу, но со стороны накрыли зверя собаки Сваровского – чудные бойцы; немало из-под них медведей было убито.

Медведь задержался, очевидно, удивленный смелости пришельцев в его царство, где он себя мнит царем и чуть не божеством, как сибирский полицейский заседатель (должностное лицо, похожее на станового пристава, исполняющее следственную часть судебного следователя) далеких окраин. Собаки берут идеально, если только так можно выразиться и охарактеризовать прием медведя собаками: я подбегаю ближе; две собаки, храбро наступая, рвут, щиплют медведя. Моя Жулька неистово брешет в благородной дистанции от турнира, медведь злится, пышкает, рюхает, морда вся в пене, кидается во всей своей могучей красоте на храбрых собак, но не «отседает». Я подбежал шагов на 35, стою, просто замер в ожидании момента дернуть гашетку приложенного к щеке Lecler’a – последней роковой минуты для зверя и меня. Но зверь, безостановочно бросаясь то за одной, то за другой собакой, не дает возможности верно выстрелить. Такого бойца мне еще не приводилось видеть. Это был редкий экземпляр (теперь у меня из него полость, а череп я подарил С. В.Хомичу), с огромной широкой головой и широкими лапами, вооруженными страшными когтями, высокий, но короткий; шкура всего на 15 четвертей; бурый, с седым нацветом, шерсть длинная, густая, переливающаяся на нем, как наливающаяся рожь в урожайный год во время легкого ветерка.

Я улучил момент: Орелка – собака Сваровского, сделав хватку, отскочила, в тот же миг другая, Фингал, дернула его в холку – и он повернулся ко мне в три четверти; прижав крепче к щеке ложу ружья, я выстрелил. Смотрю, медведь делает отчаянный вольт, схватывает себя зубами за бок и со всех ног с пеной у рта мчится ко мне. Вижу, дело плохо, собак разметал; на его исступленно-бешеном ходу они его и не догонят, следовательно, не задержат. А стою я как на ладони, подле сосенки в 1 1/2 вершка толщиною, с одним стволом, заряженным пулей. Медведь несется на «штык». Во время хода на «штык» одно убойное место – лоб, но на ходу при какой угодно стрельбе рискованно целить в лоб. Подпустить решаюсь на пять шагов, а пока начинаю кричать, ругаться, чтобы приостановить – поднять на дыбы медведя и стрелять в упор (от крику медведь часто вздыбливается, а иногда, остервеневший, разъяренный, он не подымается, а атакует свиньей, что очень опасно). Вдруг мимо меня вихрем летят мои орлы, Соболька и Нарымка, и сразу осадили медведя, приняв его в лоб (т. е. встречу); тот задержался и ринулся на Нарымку, Соболька же поместился моментально на заднюю гачу справа; тогда медведь метнулся на него, Соболька отскочил, но запнулся за кочку; медведь хотел поймать его за бок, но успел зацепить двумя когтями лишь левое запястье задней ноги и с такой силой отбросил сажени на две, как я бы бросил резиновый мячик, но я улучил желанный поворот: выстрел грянул, и медведь, как русак, убитый из-под гончих с гону по зрячему, – рухнул. Собаки все три – мой Нарымка и две Сваровского, поместились в медведя, куда попало. Жулька заливалась, торжествуя победу, а несчастный Соболька полз на трех ногах к своему врагу: медведь вырвал ему из маслака заднюю ногу. Так и остался калекой на всю жизнь, верный, хороший пес. Мой старик Lecler сделал свое дело. Первая пуля попала в стоячую перед медведем сосенку и потом уже, перебив ее, влепилась в бок зверю, который от неожиданной страшной боли схватил себя зубами за бок и бросился на меня, не обращая внимания на преследовавших его собак. Мои же собаки, отрыскав далеко, опоздали к началу боя; но, услышав мой выстрел и отчаянный лай Жульки, кинулись на голос. Сваровский тоже бежал, понимая опасность, которой я подвергался, и все видя на ровном болоте, покрытом мелким, редким сосняком, не мог поспеть вовремя, и не будь смелых, злобных собак, конец мог бы выйти для меня неважный.

Медведь, старый самец, лежал на слани близ берлоги, сделанной под корчью высокой кочки (слань медведь делает в раннюю осень, когда ему в берлоге жарко или подойдет вода, это – постель из хвойных веток, на которой зверь лежит до больших морозов, иногда же шатун – согнанный зимой из берлоги медведь – ложится, делая себе слань). Жулька, учуяв его, взлайнула, а тот прямо на нее, что нередко бывает с сильным зверем. Моя вторая пуля угодила в левую лопатку, раздробив ее, пересекла сердце почти надвое, сломала два ребра, приняв боковое направление, прошла по салу и остановилась, не пробив кожу; медведь пал моментально.

Так вот один из нескольких со мной случаев на медвежьей охоте с собаками. Тут главное активное лицо – охотник, а собаки – единственные помощники, и от них зависит весь успех: был бы зверь, а результат охоты при хороших собаках обеспечен. Все зависит от собственного хладнокровия, выдержки, характера; тешишься и радуешься на собачек, любуешься могучим зверем на свободе, позабываешь все людские невзгоды, свои несчастья и неудачи и смотришь на все людские несправедливости как-то легко: все и всех любишь, все и всем прощаешь и снисходишь; приучаешься верить в свою собственную силу, волю, энергию. Открывается чудный мир правды и блаженства в самопознании.

 



  • На главную

    © 2014 Охота